Радость обретения и терпение. Отбить, присвоить, найти, понять. Все эти задачи ставились и выполнялись, потому что Стив эгоист, потому что он хотел обратно себе хотя бы кусочек себя. Сколько ему ждать?
Броку еще не доводилось видеть Капитана настолько близко, что возможно разглядеть узор нитей радужки, ощутить кожей чужое неровное дыхание... будь у лейтенанта чуть менее развит инстинкт самосохранения, он бы обязательно грязно пошутил, но уж лучше Роджерс будет пытаться убить его взглядом, нежели впечатает кулачище в челюсть или ребра.
твои шаги на бескрайней ледяной равнине отдаются тяжелой поступью, твои следы заметает пронизывающий ветер, будто бы их и не было никогда, будто ты призрак на этой чужой земле, но у призраков привязанностей нет и нет любви — ты бросаешь взгляд на вырисовывающиеся на горизонте очертания, и в груди у тебя на какой-то миг разливается тепло. не стой на пороге, странник, одеяние из сожалений и страха рано или поздно захочется сбросить.

heimförin

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » heimförin » walls like mountains » chapter one: destruction;


chapter one: destruction;

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

CHAPTER ONE: DESTRUCTION
leave them at the bottom of the grave they dug for you.

http://funkyimg.com/i/2HKKQ.png http://funkyimg.com/i/2HKKR.png http://funkyimg.com/i/2HKKP.png

akande ogundimu х gabriel reyes

каждый из них по-своему ищет мести,
никто из них не намерен отказываться от предоставленного судьбой шанса.

+2

2

Недоверие, с подозрительностью смешанное, разливается по тяжелому воздуху темной волной, в его простреленные некогда легкие проникает с издевательской какой-то легкостью, затапливает все им приобретенное и хоронит под собой все им утерянное – Думфист не верит ему ни на секунду, когда вручает подписанный приказ проникнуть на заброшенную базу в Гибралтаре, смотрит исподлобья, проверяя, высчитывая, словно просчета малейшего как избавления ждет, словно не рассчитывает ни на что изначально, и он, в принципе, не может сказать, что это было не ожидаемо; это нельзя назвать паранойей, если ты всегда был прав – Коготь напоминает ему затаившуюся в кустах змею, с адским поистине терпением выжидающую момента для удара, чтобы одним метким укусом в артерию впиться и смотреть, как умирает жертва в агонии, как корчится в агонии на грязной земле, шансов на спасение предоставляя ничтожно мало, зови на помощь сколько хочешь, все равно никто не откликнется на твои крики, ты никогда не кричал о волках, но этого, на самом деле, и не требуется, волки всегда были лишь оправданием для того, чтобы на помощь не прийти и оставить тебя в одиночестве запертого в комнате с безжалостным зверем, что смотрит на тебя с отчетливо читающейся ненавистью во взгляде и таится по темным углам, готовясь к смертельному прыжку. Он усмехается тогда; берет ничего не значащую бумажку и не говорит больше ни слова, выходя из кабинета; в теории ты не должен ничего никому доказывать, но на практике проверка на верность слишком часто оказывается единственным средством выживания.
Если им нужно его проверить, пусть так оно и будет.
Для себя он, в конце концов, уже давно определился.

Руины давно разрушенного и пепел на кладбище похороненных под обломками надежд; стены Карфагена когда-то считались неприступными, но огонь в собственной тяге к уничтожению в конечном итоге все равно пожрет казавшееся вечным – языками пламени пробегается по безразличному камню и протянутую руку подобно преданному псу лижет, закатными отблесками отражаясь в трескающихся от жара окнах. На просторах всегда тихо: тишина простирается за его спиной черного цвета крыльями и дым облекает его бесформенным плащом; не стоит тревожить мертвых – о забытом вспоминать не должно, об отринутом думать не следует, сомнениям проникать в твой мир позволять не нужно, сомнения внутри тебя разливаются кислотным дождем и выжигают, выжигают все казавшееся правильным некогда, камня на камне от привычного не оставляя, может_быть_ты_никогда_не_был_прав, может быть, все это – напускное, театральное, и для того, чтобы все снова приобрело истинные краски, тебе надо лишь покров из заблуждений собственных отдернуть и смотреть со стороны будто, как все катится к чертям и перестраивается заново в иную совершенно картину, метаморфоз – дело фантастически простое, на самом деле, если изначально допустить его вероятность, если своими руками ломать старые стены, чувствуя под пальцами каменную пыль и до крови сдирая кожу в попытке безнадежной выбраться из напоминающей покинутый дом тюрьмы; он не сомневается – не разрешает себе – когда словно бы в первый раз вдыхает тяжелый от жары воздух на гибралтарской базе, не сомневается и когда дает приказ рассредоточиться по помещению, а царившая вокруг тишина сменяется топотом армейских сапог. То, что внутри может находиться кто-то из них, не останавливает его движения и не заставляет медлить; он – не тот, кем был раньше, это место – теперь – не имеет для него никакого значения.
Самоубеждение обычно вещь чертовски хрупкая, но облачить его в броню непробиваемую из собственной злости оказывается слишком легко.

У Уинстона на столе все еще лежат фотографии – он находит это смешным и еще немного жалким, он знает, каково это – застревать в прошлом, единственным выжившим в безвременной пустыне оставаясь и чувствуя с каждым днем все неизбавнее, как уходят под землю ноги, как обхватывает их мертвой хваткой зыбучий песок воспоминаний и утягивает, утягивает за собой вниз, пока ты отчаянно пытаешься держать голову на поверхности и вдыхаешь захлебываясь последний в своей жизни воздух; Уинстона пожалеть бы, на произвол судьбы оставить, позволить ему самому уйти под воду окончательно и задохнуться в собственном стремлении вернуть неизбежно утраченное, Уинстону бы одиночество сделать его спутником постоянным, запереть бы в комнате пустой, где под водами безразлично холодными раздается лишь один механический голос, лишенный искренности, лишенный человечности, и наблюдать с интересом, как он теряет все оставшееся еще по странной нелепости, как растворяется в этом отчаянии и распадается на куски от фантомного присутствия в своей голове, смерть от пули, в конце концов, всегда была слишком легким вариантом, выстрел в грудь с медленным, мучительным до жути самоуничтожением сравниться изначально не может, но у него сейчас нет времени. Уинстон за содеянное – за то, что стоял тогда рядом, за то, что отвернулся от него, как и все остальные, за то, что закрывал глаза и предпочел прятаться трусливо на стороне победителя – легкой смерти не заслуживает совершенно, и досада сквозит в его голосе незаметным практически призраком, когда он направляет дробовик в сторону бывшего друга и шипит с плохо скрываемой иронией: « последние слова, макака? »

и по злобному оскалу понимает моментально, что допустил ошибку.

У Уинстона на столе все еще лежат фотографии – Окстон улыбается так, как улыбаться умела только она, жизнерадостно и несгибаемо, вцепляясь одной рукой обезьяне в шерсть и вторую протягивая куда-то в сторону фотографа, Цинглер смеется заливисто, приобнимает Линдхольма за плечи и поправляет съехавшую на глаза ведьминскую шляпу, ничего напоминающего о войне, ничего, что говорило бы об их истинном предназначении, там, где есть семейное тепло во взглядах, не находится места ненависти и презрению, и он помнит, помнит это с пугающей отчетливостью, будто бы не было никогда тех лет, будто бы не раздавались взрывы на швейцарской базе и Мойра не склонялась над его бездыханным телом; он отворачивается – сомнение меркнет яркой вспышкой перед его взором и затухает где-то внутри, сворачивается змеей в клубок и шипит ненавидяще, может быть, жалеть всегда стоило в первую очередь тебя, может быть, падение не стоило изначально рассматривать как альтернативный путь.
Моррисон смотрит на него с бездушного листка бумаги своими блядскими глазами цвета ясного неба,
он срывает фотографию со стены и комкает ее в кулаке с яростью в своем абсолюте выжигающей то, что некогда считалось сердцем,

о забытом вспоминать не должно.

У Уинстона во взгляде отвращение черным по белому – старый воин на страже справедливости, старая война между тем, к чему тянутся, и тем, чего боятся, смотрел бы ты на меня так, если бы знал, чье лицо кроется под маской, у Уинстона в голосе холод и бесконечная злоба, и это, конечно же, ожидаемо, но Уинстон не ломается; не дрожит в ужасе и не умоляет о пощаде, и вот это уже – плохой очевидно знак.
Один просчет неизбежно ведет к смерти,
один промах всегда становится причиной поражения,
когда электричество волнами прошивает его тело, на своем пути не встречая будто бы никаких преград, он почти не чувствует боли.


Настроение у него с утра совершенно препаршивое.

Кофеварка не работает – снова – отзывается беспомощным треском и глохнет почти сразу же, на его присутствие не реагируя абсолютно, и он ругается вполголоса, с беззвучной злостью ударяя по столу; это кажется ему забавным: поврежденные вкусовые рецепторы не позволяют ему более чувствовать вкус, но физические потребности никуда после смерти не деваются, хотя казалось бы – ни еды, ни сна ему, впрочем, не достается, Аканде требует его отчета сразу по прибытии, и от ощущения вселенской усталости он раздражается еще больше, чем обычно. Хвала небесам, в Когте об его характере знают не понаслышке – он бы пристрелил сейчас любого попавшегося под горячую руку, но близи нет никого, кроме блядской сломанной кофеварки, и выплескивать остаточное после неудачной миссии ему остается только на бездушную многострадальную машину.

Утренняя тишина в главном штабе рвется стуком его тяжелых шагов, и дверь в зал совещаний закрывается за ним с негромким скрипом.

Аканде уже сидит за столом – бросает на него оценивающий взгляд, прямо как тогда, и отворачивается снова, всем своим видом демонстрируя напускное равнодушие, будто бы не ждал затаив дыхание исхода этой ситуации, будто бы не пытался ход событий предугадать, высчитывая для себя всевозможные последствия и планируя на несколько шагов вперед дальнейшие действия в случае поражения; Аканде, по правде говоря, был уебком еще тем, манипулятивной змеей с нездоровым совершенно сдвигом на войне, но подотчетность ему подобным Габриэлю была слишком, наверное, знакома, чтобы сейчас обращать внимание и позволять себе остатки терпения утрачивать. Флешку с данными он кладет небрежно на гладкую деревянную поверхность и опускается на стул неподалеку, скрещивая руки на груди в неприветливом жесте и глухим покашливанием заставляя перевести на себя взор:

Твои планы, Огундиму, пошли по пизде.

Стучит по собственному трофею когтем перчатки и говорит негромко, с усилием выдавливая из себя хриплое:

Уинстон превратил старую базу в свое логово, и наши оперативники были от такого не в восторге. Здесь все, что мне удалось достать.

Имена на маленьком устройстве – его личный источник ненависти, его персональная вендетта, в кровавый цвет окрашенная и не терпящая отлагательств, орудие массового поражения, в чужую кожу облаченное, символ надежды, обращенный в отчаяние, у основания сломанный и до неузнаваемости на осколки разбитый; имена на маленьком устройстве для него более ничего не значат, но для их дела значение имеют огромное, смотрите, как ваш мир умирает в огне, как захлебывается собственной кровью в агонии мучительной, смотрите, как вы рушите его на части своими же руками.

Что будем делать дальше?

Часы на стене позади него отстукивают свой мерный ход.

+4

3

[indent] Многим от чего-то кажется, что легко жить, когда тебя не рвут острыми зубами воспоминания о давно минувших днях. Им от чего-то кажется, что мысли о будущем, сложном, неизвестном и тебе подвластном лишь в малой степени, куда легче, чем мысли о уже прошедшем. И почему они считают взгляд, обращённый вперёд, символом мечтаний и надежд? В таком случаи, Аканде - главный мечтатель Когтя.

[indent] Грузные шаги раздавались эхом по пустым коридорам подземного сооружения, столь большого, что на его осмотр приходится тратить пару часов ежедневно, а что бы было на это время, приходится вставать примерно в четыре утра. Именно в то время, когда особо упорные ложатся спать, именно в то время, когда не столь упорные ещё спят. И даже огромный небоскрёб бизнес-центра, что высится над ними, сейчас пуст, пусть и его владельцем является один из Верхушки Когтя.

[indent] - Не работает, - без тени удивления констатировал мужчина в своей голове, глядя на кофеварку. Ему не требовалось кофе, чтобы сохранять трезвость мысли в столь ранний час, однако, он регулярно проверял всё ли впорядке, прохаживаясь по всему комплексу базы. Поддерживать порядок в одиночку невозможно, и Думфист это знает, потому есть люди в их системе отвечающие за подобные мелочи как работоспособность кофеварок и помытые полы, но кто-то же должен осуществлять контроль. И, конечно, сейчас Огундиму думал вовсе не о том как хорошо убрано в помещениях или о том кто без продыху будет трудиться над кофеваркой. Его заботила иная проблема, что сейчас находится где-то далеко, нацепившая чёрный плащ, угрюмую маску и вооружённая двумя дробовиками. Сейчас Аканде остаётся только дожидаться результатов, но несколько вариантов уже есть в его голове. Всегда надо иметь несколько вариантов, которые бы подошли под возможную ситуацию, а не слепо наедятся на лучшее. Взгляд вперёд - не есть надежда и мечты, а только суровый расчёт и труд, превращающий желаемое в действительное.

[indent] Обход кончается в обширном зале для тренировок. Пустом, как и подобает ему примерно в без пятнадцати шесть поместному времени. Тренировка собственного тела была не так важна, как тренировка разума, ведь органики в теле Огундиму куда меньше, чем многим кажется, но прочувствовать ещё оставшиеся живые мышцы, налитые силой не меньше, чем синтетическое волокно, всё же хочется. Аканде бросил взгляд на широкое ростовое зеркало. Он снимает чёрную рубашку и освобождает ноги от коричневых туфель с квадратным носом, носки тоже долой. Оставшись в майке и брюках, ступая на ровный прохладный пол босыми ногами, Думфист отправляется к боксёрской груше. Смерив её безразличным и серьёзным взглядом, он делает рывок, резко сократив дистанцию до цели, левая нога впереди, стопа чуть отклонена в сторону, колено полусогнуто, от чего ткань брюк уже трещит, распираемая напряжением мышц, в тоже время правая нога опирается только на мысок, проворачиваемый на месте в момент удара, икра напрягается, импульс от неё переходит выше, по бедру, вкладывается усилие всей правая сторона спины, и уже искусственные мышцы включаются в работу, неся удар чудовищной силы. Всё случилось за долю секунды, и грушу с глухим хлопком и металлическим звоном срывает с цепи на потолке, она шумно падает, отброшенная на пару метров. На искусственной коже кулака не осталось даже царапин от шершавой поверхности, такая сила не отдавалась болью в суставы, хотя обычный человек наверняка сломал бы себе руку, и не в одном месте. Глядя на валяющийся мешок, Аканде думал, хватит ли ему скорости и реакции, чтобы проломить кое-кому гнилой череп или грудную клетку, прежде чем тот растворится в тумане. Не стоит уповать на это.

[indent] Наручные часы, обрамлённые золотом, привлекли к себе внимание писком, уведомляя владельца о сообщении. Проведя толстым пальцем по сенсорному экрану, он смахнул уведомление в небытие, даже не читая сообщение: оно было ни к чему, ведь уведомить его могли только об одном - Жнец вернулся.

[indent] Ещё немного ожидания. Часы сверили семя часов и тридцать три минуты. Уже в своём кабинете, при полном параде, даже в пиджаке, Думфист ждал. Как та самая змея в кустах, желающая вцепиться в горло жертве своими длинными ядовитыми клыками, словно тот самый волк, насупленный и злой, готовый сорваться с места и убить. От них Огнудиму отличает только каменная маска суровости на лице. Куда сильнее на большого серого волка, с оскалом на всю морду, с крепко стиснутыми зубами, через которые пузырится слюна, сейчас походит именно Рейес.

[indent] Его слова не заставили Аканде хоть что-то ощутить.

[indent] - Никто не говорил, что вам там ничего не угрожает, - "сочувствие" - это явно не про Думфиста. И если Рипер ожидал услышать слова сожаления о потерях в личном составе, то зря: его интересовали только сухие цифры, и только затем, чтобы знать скольких нужно заменить. Умер - значит слаб, ни больше, ни меньше.

[indent] Он взял флешку и примостил её в разъём, что выглядывал прямо из стола. Монитор компьютера, встроенный в стену, по правую руку от Аканде, практически сразу вывел информацию с носителя, потребовалось только несколько тапов по столешнице, что была ещё и сенсорной панелью. Имена, досье, фотографии. Мужчина только многозначительно хмыкнул, потирая щетинистый подбородок большим  и указательными пальцем левой руки.

[indent] - Здесь куда больше, чем я рассчитывал получить, - говорит Думфист сам себе, и коротким движением головы переводит взгляд с экрана на Гейба, когда тот задал вопрос. - Работать по адресам. С этой информацией мы в состоянии отыскать многих нужных нам людей, или их родственников.

[indent] Взгляд из-под лба сменился на вполне обычный, пусть и всё ещё нарочито серьёзный.

[indent] - Пока что, можешь отдыхать.

[indent] Прошло несколько долгих дней. Привычное расписание Огундиму почти не изменилось, от того он первым заметил, что кофеварку заменили, а грушу вернули на место, стоило только написать обращение нужному человеку. Бюрократия - эффективный механизм, кто бы что ни говорил. Именно благодаря этому механизму информация, добытая Жнецом оказалась разослана по всем штаб-квартирам Когтя, даже самые мелкие их ячейки уже знали как выглядит враг, как его отличить от возможного друга, и какие рычаги давления можно использовать для получения желаемого. Указания рассылались с невероятной скоростью, и вот уже новости пестрили громкими известиями об убийствах, о пропаже людей и многом, многом, многом. Мало кто понимал, что реально стоит за происходящим, и вряд ли связывал разрозненные события в единую сеть чего-то злого умысла.

[indent] Агент Рейес получил и свою порцию на этом банкете.

Цель: Дакей Леманн

[indent] Думфист не знал всех подробностей взаимоотношений в Овервотч, но даже короткой выдержи из досье ему хватило, чтобы понять: Жнец без надзора всё испортит. Жаль, что не было иных вариантов, равно как и самолично Аканде не мог отправится навстречу. Вопреки всему, боевое отделение Когтя в Великобритании малочисленно, всё ради сохранения мобильности, в случаи облавы. Англичане хорошо заботятся о собственной безопасности, потому оказалось куда проще иметь там минимум боевиков, но значительное число зависимых чиновников и крупных компаний. Сейчас же им необходимо сочетание грубой всеуничтожающей силы и холодного беспристрастного расчёта.

[indent] - Надеюсь, ты не намерен поддаваться ностальгии, - уже в самолете, после брифинга, Огундиму завёл разговор. - Любые эмоции сейчас лишние, так что просто делай, что я говорю.

Отредактировано Akande Ogundimu (2018-07-09 19:13:15)

+2


Вы здесь » heimförin » walls like mountains » chapter one: destruction;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC