— Сука, ану заткнись, — зашипел Рид. Хотелось кинуться на Коннора, но Рид только прижал ладонь ему ко рту и зашипел снова, почти в самое ухо: — Ты тронулся, ушлепок, хуле ты орешь?! Я зря, по-твоему, тут почти не дышу, чтоб не спугнуть их? А ты сразу — “сержант Рид”, чтоб точно знали, кто пришел! Еще следов там на снегу оставил, да? Умник! Где у тебя, блять, кнопка, отключу сейчас нафиг!
— Я знаю, что вы мечтали поработать со мной, детектив, — Коннор улыбнулся, сунув нос под высокий ворот куртки и пряча эту самую улыбку. Впрочем, в глазах светилась она же — иронично-весёлая.
твои шаги на бескрайней ледяной равнине отдаются тяжелой поступью, твои следы заметает пронизывающий ветер, будто бы их и не было никогда, будто ты призрак на этой чужой земле, но у призраков привязанностей нет и нет любви — ты бросаешь взгляд на вырисовывающиеся на горизонте очертания, и в груди у тебя на какой-то миг разливается тепло. не стой на пороге, странник, одеяние из сожалений и страха рано или поздно захочется сбросить.

heimförin

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » heimförin » walls like mountains » ты будешь гореть в аду;


ты будешь гореть в аду;

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

ТЫ БУДЕШЬ ГОРЕТЬ В АДУ
do not stand at my grave and cry, i am not there, i did not die.

http://s7.uploads.ru/PFnDz.png http://s3.uploads.ru/7rSVo.png http://s9.uploads.ru/i27OC.png

gabriel reyes х jack morrison

снимайте маски, господа,
представлению давно пора подойти к концу.

+4

2

Всепоглощающая тишина впивается своими когтями в его пульсирующие от острой боли виски – она мастерски, по старой привычке пробирается под основание черепа, скребя неприятно его изнутри и устраиваясь там удобно, словно настырный зверек; тишина ныне – и враг, и подруга верная, крадущая внутреннее спокойствие и сохраняющая ту незримую нить, коей связано его нынешнее и прошлое. Шли дни, недели, шли месяцы, и Солдат прикипал к ней все больше, сбегая от ненавистного шума больших городов, от несносных криков  и визжания блядских машин, отвлекающих, мельтешащих на фоне, а она становилась все ближе к нему, подталкивая движениями аккуратными к краю непроглядной и темной пропасти. А там, на дне, как известно, волочатся воспоминания, на дне, как ему кажется, обитают самые страшные монстры – и лица у них все знакомые, принадлежащие тем, кого он когда-либо знал и трагично утратил. На дне – отпечаток той жизни, что рассыпалась в пустую труху и медленно тлеет на своих же останках. Тишина все это яростно оберегает от любого вмешательства, не давая возможности впасть в забвение, она – их непробиваемый щит, защищающий самого Джека от огрубевших рук своего палача и карателя, прячущегося за цифрой семьдесят шесть.
Говорят, что самым страшным судьей себе можешь стать лишь ты сам.

- Вы… вы ведь один из тех героев, правда?

Тоненький девичий голосок, вырываясь из воспоминаний,  мячиком отскакивает от стен темного помещения заброшенного завода, в котором последние две недели обитает Солдат; он – этот голос – словно заезженная пластинка, проходится острым лезвием давно надоевших фраз по еле живым нервным клеткам, усиливая и так превосходящую его головную боль. Мужчина раздраженно отмахивается, роняя с рук багровые, почти черные капли на пол – какой я к черту герой, вы на меня вообще посмотрите – и устало запрокидывает голову, глядя в истресканный потолок; его тошнит буквально от каждой буквы в этом проклятом слове, его тянет блевать от возведенного в облик святых образа бесстрашного несгибаемого солдата, не имеющего ничего общего с тем, что смотрит на него из зеркала каждый раз. То, что теперь поселилось в его отражении, не стоит трясти, к нему прикасаться не нужно – оно озлобленное, дикое, оно привыкло к хрусту костей под ногами; этот монстр растерзал выдуманного героя, словно старую тряпку, и сожрал его с потрохами, не церемонясь и ни о чем не сожалея.

То, что Солдат делает – это должное, это всего лишь часть миссии, привычка, от которой невозможно отделаться; то, что он делает – это не великий поступок и не проявление вселенского милосердия, это, блядь, часть профессии. Той, о которой вслух лучше не заявлять.

- Нет. Уже нет.

Случайное скользящее мимо «уже» со скрипом мела о школьную доску проходится по мечущимся из стороны в сторону мыслям. А был ли когда-то?
Вопрос, разумеется, риторический.

Прошлое сдавливает шею Солдата до хруста одним движением сильной руки, оно держит его крепко, как бы отчаянно он не резал себя по живому в попытках отсечь все то, что когда-либо было; прошлое смотрит на него из выцветших старых плакатов уставшими глазами Джека, мать его, Моррисона. Он умер, - себе повторяет, - и кровь его на моих руках, -  затем слышится еле заметный щелчок надетой на лицо маски; жить до одури тошно, когда за тобой без отдыха наблюдают назойливые жуткие призраки, вышедшие за пределы предназначенных им могил – спасение в таком случае находилось лишь в объятиях непроглядных теней, вязких, сырых и холодных, куда ход посторонним закрыт. Там тебя не узнает ни одна живая душа, там черту перейти невозможно, ведь они размыты настолько, что, кажется, и вовсе существовать перестали.

Твоя личность теперь – отражение в грязной луже; твоя личность стоит не больше, чем пустой звук.

Монстр изнутри издает свой пронзительный рык.

ххх

После вчерашнего у него наверняка сломано ребра два или что-то вроде того, а еще невероятно болит голова – возраст берет свое, и даже суперсолдаты под градом летящих в них пуль не могут жить вечно, хотя последнее, наверное, все-таки к лучшему. Семьдесят шестой хрипло так усмехается – раньше он чертовски любил эту жизнь, если быть совсем откровенным. Всегда улыбался, искренне, без фальши и приторного послевкусия, даже тогда, когда его взгляд терялся за пеленой титанической, грузной усталости под тускнеющим стеклом поверхности глаз. Если бы это было не так, он бы, наверное, сдался давным-давно, бросил бы все к чертовой матери после первого наполненного болью и ужасом детского крика, раздавшегося за спиной, после того, как опробовал на вкус железо и горячий песок. Если бы он не хотел жить (а значит действовать), то сейчас не находился бы прямо здесь, в заброшенном, пропитанном вонью, грязью и бедностью районе на окраине процветающего Дорадо, пытаясь вершить правосудие – разумеется, в своем его понимании.

Солдат делает шаг во тьму, а зверь внутри послушно урчит – он чует кровь и тянется к ней кончиком своего языка. То, что последует дальше – сценарий из самых затертых; то, что будет секундой поздней, сопровождается хрустом сломанной челюсти и спертым дыханием от точного удара под дых. У него нет цели убить, скорее, обезоружить. Желательно, на всю чертову жизнь, преподав очень горький урок – ведь главное оружие каждого попадающегося ублюдка это поганая мысль в голове, шепчущая о вседозволенности и его превосходстве в силе; подобное должно вразумить. У него нет цели убить, потому что отчеканившиеся годами привычки сложно искоренить, но страх чужой смерти от своих же чертовых рук  Солдат тоже давно потерял. Наверное, в тот самый момент, когда дуло винтовки поймало в прицеле лицо, казалось бы, лучшего друга.

Вообще иронично, что с того лишь момента он начал считать себя настоящим убийцей, учитывая, что в далеком прошлом он отчетливо понял, какова же на вкус война. Но, это, как ему кажется, было частью работы, это пустые задачи, в которые не было вложено и капли глубокого смысла – убей или же будешь съеден червями в итоге, убей или на твоей совести будет еще одна невинная жизнь, которую ты не уберег. И ты действовал, словно сторожевая собака, спущенная с поводка – тебе не чужда чужая боль и кровь на кончиках острых зубов, потому что тебя так воспитали. Как послушного, хладнокровного пса с чувством полной ответственности за совершенные когда-либо ошибки.

С Габриэлем же все было совершенно иначе.

Солдат мерзко щурится от колющих под ребрами воспоминаний; это не перелом или немалая гематома – это черная, блядь, дыра. Та самая пропасть, где хранится вырезанный собственноручно фрагмент, который разрушить, увы, не получается – словно малодушному простаку вытащить из прочного камня предназначенный не ему меч. Семьдесят шестой все отчетливо помнит – как было холодно его лицо и черны глаза, как широкие плечи ссутулились, словно у псины побитой, как взгляд ненавистью яростной обжигал. Его слова – пыль сейчас; они по сути ничего и не значили, как и то, что в ответ говорил ему Джек. Это была затянутая прелюдия для вполне очевидного, черт подери, конца, который предвещался еще задолго до столкновения, просто Моррисон этого не замечал, он был слеп и глух. Если бы только он шире открыл глаза, если бы он задал хоть один прозаичный вопрос, если бы распознал тревожный звонок, если бы, если бы, если бы – это все бесполезная жвачка, давно утратившая свои форму и вкус.

Да, с Габриэлем все было совершенно иначе; наверное, потому что с ним в тех развалинах погиб и сам Джек.

ххх

Солдат делает шаг вперед, осторожно оглядываясь по сторонам; сейчас он находится на заброшенном складе, где должна проходить поставка оружия Мертвецам, если верить проведенной разведке. Простая задача – очевидный путь ее разрешения. Он ступает все дальше, и ощущает, как монстр внутри выпустил свои длинные когти, цепляясь болезненно за подкорку – что-то идет совершенно не так, не по плану, не по расчетам. Здесь темно, а вокруг – ни души; только слегка уловимый треск гравия под тяжелой подошвой ботинок. Испугались? Сменили локацию? Либо наоборот выжидают?
Чудище воет, рычит и неприятно так давит на мозг – оно ощущает приближающуюся опасность, но Солдат лишь спокойно кладет руку поверх винтовки; дальше дело лишь за инстинктами, на поле боя исход всегда определяют только они – и он в себе почему-то не сомневается.

+6

3

они называют его призраком.

острие меча рассекает одним точным взмахом клубы бестелесного дыма – выстрелы звучат гулким эхом в напряженной тишине, что окутывает его плотной пеленой, рвут ее на части с неистовством поистине звериным, словно голодные псы впиваются острыми клыками в человеческую плоть – выстрелы гремят в холодном воздухе слишком, прямо_как_тогда громко, узкое пространство заполняя собой до краев и не оставляя вокруг ничего, кроме пустой ненависти, что движет рукой на спусковом крючке – пули проходят сквозь его тело одна за другой и падают, падают, падают бесконечным дождем на потрескавшийся асфальт, выбивают ритм какой-то совершенно дикий, раз-два, раз-два, раз-два-три, очередной залп не туда, очередной промах, череда непозволительно дорогих ошибок и купленная ценой самонадеянности собственной человеческая жизнь, пули цели своей не обретают заведомо, на провал обреченные изначально, потому что материальное нематериальному противопоставить ничего не может априори, материальное извечно лишь пытаться может, тянуться отчаянно к недосягаемому и в падении с высоты смертельной срывать свой голос в агоническом крике, опускаясь безжизненно на выжженную землю напоминанием безликим о собственных неудачах, о том, до чего неизменно доводит попытка переписать то, что судьбой тебе определено заранее. призрак, он думает, имя вполне подходящее;
по крайней мере, оно устраивает его гораздо больше предыдущего.

у их страха нет лица – белая маска плотно прилегает к коже и выделяется контрастно на общем черном фоне; говорят, чтобы от страха собственного избавиться, нужно заглянуть ему в глаза, но за прорезями в бездушном куске пластика таится лишь бездна, но этот страх преодолевается лишь выстрелом в голову и отзвуками разлетающейся по помещению дроби, хьюстон, у нас охуительно большие проблемы – связь по рации обрывается красноречиво помехами, когда он по ближайшей стенке разносит внутренности черепной коробки очередного предателя в их рядах и чувствует по этому поводу только паутиной расползающееся где-то внутри удовлетворение; у их страха нет лица и имени тоже нет, только нелепое прозвище, нужное для того, чтобы было что писать на плакатах с вознаграждением за голову, их страх никогда не смотрит в зеркало, когда появляется в отражении позади и смеется, одним движением сворачивая шею и оставляя мертвое тело тяжелым грузом лежать на полу, их страх от собственной маски отводит пустой взгляд, когда проводит по листу бумаги на стене когтями перчатки – бумага рвется с приятным трекском, полосует смазанную фотографию на неровные части, так ему нравится намного больше, целостность, в конце концов, для него всегда была концептом слишком незнакомым. их ужас растекается темной жидкостью у него по венам, питает изнутри аккумулятором неисчерпаемым, отголосок находит где-то рядом с его бьющимся медленно сердцем, они тебя боятся, шепчет внутри голос того, что таится под кожей, чудовищного, демонического, им стоит тебя бояться, их страх играет на кончиках его пальцев адским огнем и волочится за ним темным шлейфом, куда бы он ни пошел; личная свита падшего короля – на троне из сваленных в гору трупов он наконец-то чувствует себя собой, и от того, как ломается в оставшемся на корке подсознания оплоте незабытого прошлого хороший человек, которым он был когда-то и которого видит до сих пор на дне собственных глаз, ему хорошо, отдаваться своим демонам всегда оказывается делом до боли приятным, и он усмехается лишь довольно, пока вокруг рушатся барьеры невидимые и лежит в руинах все, что некогда казалось правильным.

где заканчивается габриэль рейес и где начинается жнец, он для себя давно уже определить не может, но оно больше не имеет для него никакого значения.

они боятся его,
но недостаточно для того, чтобы все шло по плану.

перепуганный насмерть парень врывается в его кабинет с ошалелым напрочь выражением лица и отчетливо читающимся шоком в глазах – хватает ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и пытается отдышаться, за стену ухватившись, как хватаются за протянутую утопающему руку; испугать таких, на самом деле, не сложно, испугать тех, кто войны не видел, кто по полю битвы, усеянному телами падших, чьи руки недавно на своем плече чувствовал и чьи слова все еще звучат призрачно в твоей голове, в принципе оказывается достаточно легко, но у него голос дрожит и дрожат руки, но что-то в его интонациях завораживает и к себе внимание невольно приковывает, и габриэль ничего с собой поделать не может, когда поднимает голову от кучи бумаг и смотрит заинтересованно на незваного гостя. их всех убили, говорит он, запинаясь на полуслове и теряясь в потоке мельтешащих мириадами мыслей, они все мертвы, мне повезло, я мог бы остаться с ними, я их бросил, не справился, сбежал, я не был к такому готов; у габриэля – жнеца – звучит мерным стуком внутри чувство неожиданное предвкушения чего-то гораздо более значимого, чем то, с чем они сталкиваться привыкли на пыльных улицах дорадо, чем войны преступных кланов бесконечные и привычные облавы полиции, и он думает про себя тогда, пока отчет пропускает фоновым шумом и краем уха вслушивается в сказанное, это, по крайней мере, обещает быть не скучным. появление виджиланте в темных переулках давно подконтрольного им города никогда не входило в их планы; проявления героизма в любой своей форме должны быть похоронены под обломками разрушенного овервотча, человеческая натура, в конце концов, всегда по большей части состояла из злого начала, и противиться этому значит лишь продолжать обманывать себя в бессмысленных уверениях и беспочвенными надеждами рыть себе могилу в замерзшей земле; ему нравится страх в глазах его врагов – ему не нравится ужас, с которым смотрят сейчас на него, потому что источник всего этого кроется в чем-то другом, неизведанном, непонятном, и он ощущает почти физически, как ему принадлежащее ускользает у него из рук неуловимым фантомом, никто не смеет диктовать свои условия на его территории, никто не может себе позволить присваивать то, чем он владеет по праву, никто не уйдет безнаказанным, врываясь в мир, им построенный, и разрывая его на куски с методичным безразличием, себе присваивая постепенно и с постамента свергая их флаг.

это все – если подумать – приобретает характер личный слишком для таких дел быстро.
сомбра сливает ложную информацию о готовящейся передаче оружия на городских окраинах; он завершения этого фарса ждет с непривычным для него нетерпением.

дорадо напоминает ему отчасти лос-анджелес: живой на поверхности город на поверку оказывается подгнившим с окраин, разлагающимся постепенно пустыми кварталами, что заполнены доверху душами никому не нужными, на свалку выброшенными теми, кто более достойным себя мнит, кем-то всегда приходится жертвовать, выживание – процесс бесчеловечный абсолютно, а гниль от сердцевины, как правило, лучше держать подальше. он ступает бесшумно по серому асфальту, и тишина скрадывает его шаги в едва слышный шелест, пока дым расстилается плотным коконом вокруг его сливающегося с тенями силуэта – его задача сейчас заключается в разведке; выведай все о своем враге досконально, если хочешь сломать его – узнай его слабости, подберись к нему ближе, чем на расстояние руки вытянутой, его привычки себе присвой, его особенности в свои преврати – закрывая глаза на очевидное, сделай мелочи своей религией, из деталей жертвенный алтарь воздвигни и окропи его собственной кровью, пока смеешься в глаза затухающие над доверием неоправданным; свою выгоду в абсолют возведя, забудь о чувствах и человечности вспоминать не думай, чтобы нож в спину подставленную вонзая раскаяния не ощущать совершенно, выверенным движением руки разрушая чей-то мир, не смей задевать собственный – ломая человека, помни, что нет искусства более тонкого. искусство предательства им, к счастью, было освоено еще в прошлой жизни.

он и не представляет, что освоенное им тогда придется применять дважды.

на спине человека перед ним четко читаются цифры 76,
чудовище внутри него поднимает голову и рычит приглушенно в сгущающемся сумраке.
он хочет крови,
он хочет своими руками чувствовать, как чужое сердце заходится иступленно в предсмертной агонии, как отстукивает неравномерно последние несколько тактов и затихает на его ладони,
он хочет видеть умоляющее выражение в чужих глазах и смеяться в мертвое лицо, стоя победителем над трупом поверженным, так это должно было закончиться в прошлый раз, так это должно закончиться сейчас
.

холодный металл дробовика упирается в чужую спину и холодный воздух режет ему горло, по которому некогда отлетевший от здания швейцарской базы каменный осколок прочерчивает тонкую линию:
дернешься – сдохнешь.

он наклоняется ближе – намного ближе, чем того позволяют любые представления о личном пространстве – его цель сейчас – сделать некомфортно, вторгнуться в то, что считалось сокровенным ранее, продемонстрировать наглядно свою власть над ситуацией, смотри, твоя жизнь в моих руках, мне стоит только захотеть и от тебя останутся только кровавые ошметки, так что веди себя хорошо, ладно? шепчет хрипло на самое ухо, оружия ни на секунду из пальцев не выпуская, и отчаянно пытается не думать о том, как же это все сквозит плохо выверенной иронией; в конце концов, в их истории никогда не была поставлена точка, никогда не был сыгран последний аккорд, ну же, опускайте занавес и дайте волю аплодисментам, можете снять маски в процессе, но это не так чтобы требуется, карты давно уже лежат раскрытыми на столе и осталось лишь спустить курок и раствориться в тенях снова, эпилог предоставляя писать свидетелям и очевидцам.

он не спешит,
времени у них – до рассвета,
слишком многое в тот раз осталось невысказанным, чтобы заканчивать действо так быстро, слишком обрывисто была подведена черта, слишком рано выключается свет и слишком неестественно замирает в воздухе напряженной нитью знакомая до боли мелодия.

что, герой, на месте по-прежнему не сидится? все так же стоишь самоотверженно на страже обделенных и беспомощных?

что, герой, по-прежнему не можешь заставить себя двигаться дальше?

у джека моррисона с конспирацией всегда были нихуевые такие проблемы, но жаловаться на это сегодня он определенно точно не собирается.

+4

4

- В прошлый раз ты говорил то же самое, но получилось у тебя откровенно паршиво, Гейб, - пауза, - правда, наносить удар со спины ты все еще можешь лучше любого другого,  - под толщей маски прячется животный оскал, внутренний монстр протяжно скулит, намертво привязанный к своей будке – сейчас не время, передохни и остынь – сейчас пришла пора поговорить тет-а-тет; без лишних глаз, без внутренних демонов все усерднее сужающих круг. Солдат, избегая резких движений, – словно перед дикой тварью – аккуратно кладет винтовку на пол, нагло поднимая руки вверх и медленно оборачиваясь – он не выстрелит, ночь еще не подходит к концу – извини, не люблю говорить в пустоту, хотя не уверен, что и от тебя здесь что-то осталось, - он не выстрелит, гештальт еще не закрыт.

Он не выстрелит, блядь, а жаль.

То, что разворачивается на сцене сейчас это ожидаемый результат после затянувшейся прелюдии неизвестности – события пятилетней давности, словно хищные тени, постоянно прятались в густой тьме, тихо шипя из-под кровати и с интересом выглядывая из-за угла; их не побороть, не утопить, не раздавить толстой подошвой своих сапог. Избавиться от них можно только заплатив за это сполна – своей вскипающей в жилах кровью и остатками давно уж подгнившей души; такая цена принимается, хотя Солдат уже не уверен, хватит ли у него сил в этот раз. Тогда – пять лет назад, в эту чертову дату – они оба наверняка думали, что история вдруг закончится, это было логично и весьма ожидаемо; ожидаемо многими, честно сказать. Мир устал от войны, мир устал изнывать от кровоточащих колотых ран, нанесенных ему прямо в спину – от своих же защитников и героев [семьдесят шестой морщится] – мир устал и этому должен был наступить долгожданный конец.
Но история любит шутить откровенно дерьмовые шутки; и змей снова пожирает свой собственный хвост.

Солдат морщится – «герой», выплюнутый с особым, просто катастрофическим омерзением из его губ, приходится смачной пощечиной, от которой неистово сводит лицо. Да заткнись ты, заткнись, блядь, заткнись, - зверь внутри оголил свои зубы и зарычал; Джек же вскипает под стать возрастающей температуре в Дорадо – казалось, словно здесь становится нечем дышать.
- А ты, смотрю, таки нашел свое место в жизни среди подобных. Что, там твое имя хоть помнят? – усмешка, острая, режущая слух и неприятно хриплая, - Или его у тебя теперь нет?

То, что стояло сейчас перед ним – не Габриэль вовсе, это лишь его оболочка пустая, изуродованная донельзя, холодная и кукольно-мертвая; то, что приковывало его взгляд сейчас, и человеком уже не являлось, кажется. Джеку бы хотелось сказать, что ему искренне жаль, он бы чувствовал, как режется взгляд о каждый угол его посмертной маски, ощущал бы, насколько пустым он становится с каждой утекающей сквозь раскрытые пальцы секундой – Джек бы сломался, и раздался бы хруст его крепких костей; жаль, что его личность уже была выжжена чертовы пять лет назад тем самым солнцем, к которому он чересчур близко когда-то сумел подлететь. Вместо Моррисона прорастала чернеющая, вязкая, тошнотворная ненависть, взращивая под собой лишь одно – жажду мести, небрежно брошенную засохшими полевыми цветами на могилу предшественника.

ххх

Швейцария; пять лет назад.

16:08

Коридоры главного штаба ослепительно-белые, до неприятного раздражающие уставшие от бессонных ночей глаза; казалось, будто они – коридоры – сужаются с каждым днем, нагло воруя остатки личного пространства и превращаясь в непроходимые, бесконечные лабиринты. Люди здесь мельтешат, словно мотыльки у света единственного фонаря под покровом ночного неба, лица их смазаны, а движения не прослеживаются; все это, будто залитая водою картина – краски неприглядно растеклись по холсту, и нет уже никаких очертаний. Вокруг лишь пятна, бурые, грязные и затертые – в них уже нет места чему-то телесному и живому. Джек идет сквозь это болото в бреду, не замечая приветливых взглядов коллег и не вникая в ведущиеся вокруг разговоры – голоса слились воедино, сверля уставший рассудок своим острием; только улыбка профессионально не слазит с его осунувшегося лица – часть работы, привычка, сросшаяся с кожей маска, обжигающая безобразно лицо. Иногда, пристально глядя в замызганное зеркало своей ванной, он думает, что в гробу будет выглядеть так же смехотворно – некстати – улыбаясь, пока вокруг все в слезах.

Джек облегченно вздыхает, как только дверь его кабинета с протяжным треском захлопывается, отрезав его от рвущей глотку реальности хотя бы на час-другой; он мертвецки [что довольно смешно] устал и даже не осознает, какой сегодня блядь день. Моррисон движется по спирали, катится в самый низ, а она не кончается, не кончается, не кончается; эта канитель держит его в руках цепких, впиваясь когтями в самое мясо – день сурка только что получил новый виток. У него нет времени спать, нет времени есть, нет времени жить вне всего этого – бесконечных собраний, отчетов для СМИ, жалоб сотрудников, гражданских волнений – у него нет времени быть самим собой же, если уж совсем откровенно; Моррисон кукла, послушная марионетка, отданная на растерзание разъяренному человечеству, и те, кто сверху, аккуратно тянут за нитки, предрешая каждый его гребанный шаг. Джек выдыхает – тишина так мягко ложится на плечи, окутывает, клонит ко сну, но потакать ей просто-напросто некогда; Джек выдыхает, а затем расправляет плечи и делает вид, что ураган, беснующийся внутри, это легкое дуновение ветерка.

Он сжимает пальцы в кулак до побелевших костяшек;
вдалеке в это время слышится громкий взрыв.

16:16

- Вы в порядке? – вопрос до одури глупый, когда вокруг горит ярким пламенем поднявшийся из-под земли форменный ад. Моррисону с трудом дается осознание, где он сейчас  находится и что вообще происходит – тело действует автоматически, словно машина, послушно повинуясь написанной для нее программе; Джек бросается к первому встречному, дабы оказать первую помощь – и он ощущает подушечками обожжённых пальцев горячую кровь. Человек напротив сидит, колени поджав и скуля, как собака, а руки его сжимают острый осколок, впившийся прямо в грудь – он, считай, мертв, хаотично бьется в агонии, волоча последние секунды своей проклятой жизни и ловя ртом рваные глотки воздуха, как рыба, жестоко выброшенная на берег последним приливом. Джек с горечью опускает глаза, крепко сжимая уже расслабленное плечо умирающего – те, кто когда-либо видел, как глаза человека покидают остатки жизни, будут лицезреть это во снах годы вперед; тени усерднее устилают его глаза.
Толстые стены главного штаба покрылись глубокими трещинами, вот-вот да обвалятся на головы тех, кто еще цепляется за эту жизнь, и люди пронзающе слух кричат, соединяя свои сиплые голоса в хор мертвых душ – инфернальный, болезненно бьющий по оголенным канатам нервной системы. Джек идет, разводя руками океаны чужой боли, отбиваясь от запаха железа, по носу нещадно бьющего и колющего под ребрами страха; Джек идет в самый эпицентр событий, не надев при этом какой-либо доспех.

Языки пламени хватают острыми языками темнеющую фигуру, виднеющуюся далеко впереди, - Гейб, - голос охрип, раздирая наждаком разгоряченное до крови горло, - убирайся отсюда прочь. Но в его глазах нет и капли страха; там кроется только бедна – холодная, всепоглощающая, сжимающая пространство вокруг.

Когда.

Он не может уловить в своей памяти тот момент, когда все вдруг обрело совершенно иной подтекст; когда в каждом прощании вдруг зазвучало колкое, ироничное; когда тот, кому ты мог доверить свою мелкую жизнь становится тем, кто с удовольствием ее у тебя отберет – как трофей. То, что можно повесить на стену и лицезреть каждый день, вспоминая, упиваясь картинками прошлого, при этом уже не имея ничего за душой – и душу, соответственно, тоже. Он не может припомнить, когда хмуро сжатые губы сменились на грубый оскал; и с клыков его теперь стекает багровая, почти черная кровь – ты погубил того, за кого я бы, как псина, подох бы.

Джек Моррисон срывается с мнимого края прямо в обрыв; всегда больно прозреть за секунду до того, как превратишься в ментальное кровавое месиво.

Руки сжимают винтовку в разы сильней.

ххх

- Опусти оружие, честное слово, - Солдат раздраженно рявкает, опуская руки, - хотел бы убить – вряд ли медлил бы. Или навыки уже растерял?

Семьдесят шестой его ненавидит – то, что стоит сейчас перед ним; и внутри больше ничего не осталось, как ему кажется – только раскуроченная вдребезги личность, увядающая под гнетущими мозг воспоминаниями. Да, Джек его ненавидит, потому что это гораздо легче, чем разбирать голыми руками тонны дерьма, что покоится в самых темных задворках его больного сознания.
Ему надоело пробираться сквозь тернии сложных путей.

+2


Вы здесь » heimförin » walls like mountains » ты будешь гореть в аду;