Радость обретения и терпение. Отбить, присвоить, найти, понять. Все эти задачи ставились и выполнялись, потому что Стив эгоист, потому что он хотел обратно себе хотя бы кусочек себя. Сколько ему ждать?
Броку еще не доводилось видеть Капитана настолько близко, что возможно разглядеть узор нитей радужки, ощутить кожей чужое неровное дыхание... будь у лейтенанта чуть менее развит инстинкт самосохранения, он бы обязательно грязно пошутил, но уж лучше Роджерс будет пытаться убить его взглядом, нежели впечатает кулачище в челюсть или ребра.
твои шаги на бескрайней ледяной равнине отдаются тяжелой поступью, твои следы заметает пронизывающий ветер, будто бы их и не было никогда, будто ты призрак на этой чужой земле, но у призраков привязанностей нет и нет любви — ты бросаешь взгляд на вырисовывающиеся на горизонте очертания, и в груди у тебя на какой-то миг разливается тепло. не стой на пороге, странник, одеяние из сожалений и страха рано или поздно захочется сбросить.

heimförin

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » heimförin » walls no man has seen » a stoic mind //


a stoic mind //

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

// a bleeding heart
and perhaps it is the greater grief, after all,
to be left on earth when another is gone.

http://funkyimg.com/i/2JAVr.gif
http://funkyimg.com/i/2JAVJ.gif http://funkyimg.com/i/2JAVq.gif

bilbo baggins х thorin oakenshield

и если нам суждено погибнуть в огне,
мы будем гореть вместе.

[icon]https://pp.userapi.com/c840122/v840122659/83015/9oDy1Rwu9Dk.jpg[/icon][nick]Thorin Oakenshield[/nick][lzv]<div class="lz1"><a href="">TOLKIEN'S LEGENDARIUM</a></div><div class="lz2">statues and empires are all at your hands, water to wine and the finest of sands; when all that you have's turning stale and it's cold, you'll no longer feel when your heart's turned to gold.</div>[/lzv]

+1

2

Чужие пальцы стискивали его шею – сильно, болезненно, впиваясь в кожу, оставляя синяки, – и он сжимал крепкие руки, покрытые латами, отливающими золотым блеском, в ответ, пытаясь сопротивляться, надеясь спастись; холодный, острый, неприятный камень упирался ему в спину, заставляя выгибаться, и он не чувствовал никакой опоры под ногами, лишь дергал ими в воздухе, даже не стараясь никого пнуть, и сильнее сжимал чужие кисти, боясь упасть; ветер трепал его волосы, одежду, и он чувствовал бездну позади себя, готовую поглотить очередную, ничего не значащую жизнь, и отказывался оборачиваться на человеческие и эльфийские войска, отказывался смотреть вниз, понимая, что скоро может и сам оказаться там.

Но лучше бы он смотрел в эту бездну, лучше бы он снова столкнулся с орками, лучше бы он снова пробрался к дракону – чем встречался бы взглядом с разъяренным гномом, обезумевшим от блеска сокровищ, с благородным Королем-под-Горой, готовым убить за предательство, с дорогим Торином, чьи руки когда-то – будто в прошлой жизни – обнимали его, подбадривая, а теперь, лишенные контроля, стискивали горло, лишая всякой надежды на вздох.

Но даже если бы Дубощит ослабил хватку, успокоившись, послушав остальных, проявив милость, Бэггинс все равно не смог бы дышать – из-за его голубых глаз, в недрах которых было столько боли, столько отчаяния, сколько хоббит никогда не видел в своей жизни. Он не мог отвернуться, не мог перестать всматриваться в чужое лицо, на котором обжигающее, пугающее безумие сменилось настоящей, всепоглощающей печалью – и от нее его сердце сжималось, будто оказавшись в каких-то тисках, телу становилось холоднее, словно кто-то забирал все тепло, когда-то находившееся внутри, а те малые порции воздуха, что удавалось урвать, когда чужая хватка становилась слабее, не могли ничего сделать: он чувствовал себя так, словно его не только душили, но еще и били под дых, и прекрасно знал – стоило бы ему отвернуться, и все бы закончилось.

Однако он не мог; он смотрел в глаза Торина, смотрел в глаза того, кто с самого начала не хотел брать его с собой в поход, смотрел в глаза того, кто сумел в итоге поверить ему, отбросив прежние сомнения, смотрел в глаза того, кто подозревал всех своих соратников – и открывался настоящему предателю; он смотрел в голубые глаза – и чувство вины сковывало, душило его сильнее, чем крепкие, грубые руки на шее.

Бильбо хотел, чтобы Торин ослабил захват, дав ему упасть, если бы это позволило выпросить прощение.

***
Алеющее солнце постепенно опускалось к горизонту, скрываясь за многочисленными горами и высокими деревьями, но его последние теплые лучи, пробивающиеся сквозь негустую листву и освещающие неприметную полянку рядом, все равно светили в глаза Бэггинсу, вынуждая щуриться, и даже если он зажмуривался, это не спасало его от чересчур яркого для вечернего времени солнца. Однако гномов никогда не волновали проблемы маленького, не совсем бесполезного, но слишком уж разнеженного хоббита, а особенно сейчас, когда гору, к которой они все так долго стремились, Эребор, в последнее время ставший постоянной темой немногочисленных разговоров, дом, ранее потерянный, а теперь обретший надежду быть возвращенным, можно было увидеть, просто поднявшись на достаточную возвышенность, они и вовсе, казалось, не думали ни о чем другом и только шли вперед, ускоряясь с каждым сделанным шагом. Бильбо хотел их понимать; конечно, нельзя сказать, что он не чувствовал того же воодушевления от приближающейся цели всего путешествия, что он не проникся симпатией к Эребору, гордости гномьего народа, что он не испытывал желания воочию увидеть то, о чем его спутники слагали песни и не прекращали говорить – но он так устал: каждая мышца от любого, даже самого незначительного движения начинала ныть, а тело ощущалось таким тяжелым, таким неподъемным, что хоббит готов был остаться лежать где-нибудь в кустах до лучших времен или, что еще хуже, попроситься к кому-нибудь на плечи. К счастью, ему не пришлось ничего делать: движением руки Дубощит остановил отряд и повернулся ко всем, собираясь отдать приказ, но Бэггинс, даже не услышав предложения остановиться на привал, скинул свою сумку и рухнул на землю, прислонившись спиной к ближайшему дереву; гномы ответили ему взглядами, наполненными различными эмоциями, но хоббита, на удивление, это не побеспокоило – даже если бы подгорному королю захотелось дать ему какое-то указание, он не смог бы заставить себя подняться и послушаться, так что же говорить о простых взглядах, может быть и осуждающих, но не заставляющих бедного взломщика шевелиться.

Единственное, на что у Бильбо хватало сил, так это, сохраняя глаза открытыми, наблюдать за другими – и он наблюдал: за Бомбуром и Бофуром, пытающимся приготовить чересчур скудный, по меркам хоббитов, ужин, за Балином и Двалином, о чем-то негромко разговаривающим чуть за пределами лагеря, за Фили и Кили, весело обсуждавшим какое-то событие, и за Торином; тот ходил по небольшой лужайке, служившей им сейчас местом привала, одним отдавая краткие команды, а с другими о чем-то беседуя, и совсем не выглядел как кто-то, остановившийся для отдыха.

Бильбо не хотел, но он помнил – помнил разговор, случайно подслушанный им, между Гэндальфом и Элрондом; он помнил – но, узнав Торина, увидев, как много для того значат члены его отряда, ощутив на себе как его гнев, так и милость, он перестал думать об этом, перестал испытывать страх, перестал волноваться, поверив в чужую доброту.

Но сейчас, смотря на Короля-под-Горой, обретшего, наконец, свое королевство, чьи латы, вылитые из чистого золота, были укрыты прекрасным мехом, достойным лишь обладателей голубой крови, он понимал, что никогда так не ошибался в своей жизни.

***
Его впускает Балин; Бофур возражает – Бофур, также находящийся в это время в дозоре, преграждает им путь, не позволяя пройти дальше первого коридора, и начинает спорить со старым гномом, пытаясь убедить того, что с хоббита хватит дневного происшествия; Бильбо двигает носом из стороны в сторону, сунув пальцы в карманы, перекатывается с пятки на носок, задумчиво рассматривая помещение, будто беседа двух воинов, успевших стать ему друзьями, не имеет к нему никакого отношения.

В Эреборе необычно тихо; Бэггинс не знает, что именно ожидал увидеть, ведь он поспешно покинул это место только утром – ничего не успело бы измениться за столь короткий промежуток времени, уверяет себя хоббит, но отчего-то не может перестать удивляться привычности холодных стен; ему кажется, что кровавая, глупая, не имеющая абсолютно никакого смысла, начатая только из-за эгоистичности одного и безумства другого королей битва продолжалась целую жизнь, гораздо большую, нежели обычная хоббичья, а не каких-то несколько часов.

В Эреборе необычно тихо; Бэггинс не знает, почему именно эта мысль приходит ему в голову, когда он осматривает совершенно пустой коридор – здесь никогда не было шумно, разве что во время жизни дракона, от движений которого монеты начинали звенеть, а стены подхватывали эту мелодию, разнося ее по всей горе, наполняя завораживающей, леденящей, вызывающей дрожь во всем теле музыкой, здесь никогда не было шумно, потому что двенадцать гномов и хоббит не способны заполонить собой гору, предназначенную для проживания значительной части народа, – но, возможно, ему просто казалось, что воины Даина, прибывшие, к несчастью, так вовремя и так некстати, наполнят это место звуками.

В Эреборе необычно тихо; только голоса Бофура, эмоциональный, иногда переходящий на громкий шепот, и Двалина, спокойный, наполненный бесконечным терпением, разрывают приятную, умиротворяющую тишину – и давят на Бильбо, вырывают из мыслей, вынуждают слабо морщиться, будто от головной боли, начинают раздражать ненужной, лишней, мешающей заботой, заставляют хотеть, чтобы это прекратилось – и он может прекратить–

Нет.

Указательный палец, находящийся в кармане, сам, будто больше не слушаясь своего обладателя, оглаживает приятно прохладный, притягательный металл, нежно касается его только подушечкой, неуверенно, неловко, словно сомневаясь, осторожно поддевает ногтем край, переворачивая, и медленно, совсем немного просовывает фалангу пальца в кольцо; резкий, рваный вдох застревает где-то на середине, а сердце сначала начинает биться быстрее, разгоняя кровь по телу, а затем замирает от сковывающего, сжимающего его волнения.

Чужая рука ложится ему на плечо, выдергивая из тягучего наваждения, и Бильбо вздрагивает, поспешно вынимая руку из кармана, будто обжегшись, и с некоторым удивлением смотрит на Бофура, слабо стискивающего его плечо – совсем не так сильно, как некогда шею, неосознанно пролетает в голове хоббита, – а Балин тяжело вздыхает, Балин старается натянуть улыбку и просит не давать поводов волноваться за себя еще сильнее.

Бофур согласился: старый гном рассказывает об этом Бильбо, когда они вместе идут по пустующим коридорам – он говорит, что верит в хоббита, что, возможно, тот сумеет достучаться до Торина, и чужие слова подбадривают Бэггинса, и ему становится легче улыбаться, и надежда на то, что его поступок – не просто отчаянная попытка утопающего, а действительно правильное, верное решение, расцветает в нем с новой силой.

На одном из поворотов Балин, прежде чем отпустить Бильбо одного, спрашивает, с собой ли у него Жало; Бэггинс понимает, что гном боится за своего короля, своего воспитанника, своего близкого друга, и готов отдать оружие, но тот, заметив чужое движение, кладет свою руку поверх хоббичьей ладони, слабо сжимая ее, а затем отрицательно кивает головой; Бильбо не понимает, Бильбо смотрит в ответ удивленно, но Балин отстраняется, с грустью в глазах окидывая помещение взглядом, и медленно, тяжело, словно заставляя себя говорить через силу, разрешает Бэггинсу воспользоваться оружием в целях самообороны, если тот посчитает нужным.

Бильбо забывает, как дышать.

***
Тишина больше не была приятной, больше не давала того умиротворения, что приносила раньше – она казалась тягучей, вязкой, обволакивающей, давила на уши, давила в виде стен, холодных, безжизненных, готовых безжалостно расплющить между собой; он ступал тихо, почти невесомо, но ему казалось, что каждый шаг, каждое движение эхом раздается по коридору, пробуждая ото сна каждого гнома в этой горе; сердце сжималось, медленно, редко билось где-то внутри, но каждый удар отдавался громом в голове и, казалось, любой мог услышать его.

Чем ближе была дверь, ведущая в скромные покои, ставшие сейчас королевскими, тем сложнее становилось делать вдох; Бильбо испытывал страх – сковывающий, липкий, вызывающий дрожь – но не перед Торином, нет; он боялся оступиться, боялся подвести оказанное ему доверие, боялся усугубить ситуацию.

Он боялся не самого гномьего короля, подверженного наследственному безумию, не способного контролировать себя и в обычном состоянии, а за него.

Он боялся открыть дверь, боялся чужой реакции, боялся передумать.

Он до сих пор, даже сейчас, уже находясь на пороге чужих покоев, не знал, что именно собирался сказать.

Он–

Торин спал, сжавшись на одному боку, спиной к стене; даже в этот момент его лицо не было безмятежным или спокойным – он хмурился, стискивал зубы, сжимал кулаки, и Бильбо пришлось подавить первый порыв разбудить гнома, освободив от кошмара – в конце концов, хоббит действительно не мог и представить, как тот поведет себя, увидев предателя, лишь благодаря случайной милости спасенного от смерти, на своей постели, сразу после страшных снов, резкое пробуждение от которых всегда дезориентирует.

Бэггинс осторожно прошел глубже в комнату и сел на пол, уже даже не казавшийся ему прохладным, у стены, опершись на нее спиной, и поджал к груди колени, обняв их; он поднял голову и стал внимательно наблюдать за гномом, впиваясь ногтями в собственные руки всякий раз, когда тишину помещения разрывали болезненные стоны, чувствуя себя виноватым за то, что не способен помочь, что не способен хоть что-то сделать.

Потому что все, что он действительно мог, это просто ждать.
[nick]Bilbo Baggins[/nick][status]пидор с корицей[/status][icon]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2018/09/908db721cc9a5fa0e4f1826b08aabe42.gif[/icon][lzv]<div class="lz1"><a href="ССЫЛКА НА АНКЕТУ">TOLKIEN'S LEGENDARIUM</a></div><div class="lz2">your soul so black and chilled — I can't stop what can't be killed.</div>[/lzv]

Отредактировано Iorveth (2018-09-05 01:04:34)

+2


Вы здесь » heimförin » walls no man has seen » a stoic mind //


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC